Амнистия на тот свет
Часть первая
КАРА
11 марта 2007 г. Москва.
Слякотным воскресным вечером за столиком у окна в тесноватом, но по–домашнему уютном московском ресторанчике «Шербет», что на Сретенке, беседовали мужчина лет сорока и молодая красивая женщина лет двадцати пяти.
— Это же прямая дорога в тюрьму, — яростно жестикулируя, хотя и стараясь говорить тише, сказал мужчина и опустил глаза.
— Дорогой, я не понимаю, о чём ты говоришь, — улыбнулась женщина и погладила мужчине руку. — Я ничего такого не сделала, за что меня могли бы отправить в… — она не решилась произнести слово «тюрьма».
— Не понимаешь? — с ехидцей спросил мужчина. — Тогда я спрошу прямо: зачем ты её убила?
— Что-о–о? — вздёрнула брови женщина. — О ком речь?
— Милая, я не сомневаюсь в твоих артистических способностях, но у меня есть неопровержимые доказательства твоей причастности. Как ни прискорбно.
— Бред! — едва не вскрикнула женщина. — Не может у тебя быть никаких доказательств. Потому что я никого не убивала.
— Не спорю. Сама ты, конечно, не убивала. Но…
— Никаких «но», — решительно перебила женщина. — Достаточно. Выкладывай, что у тебя за доказательства.
— А ты не догадываешься?
— Как я могу догадываться? Я не могу понять, о ком ты говоришь…Кого убили?
— Её! — мужчина вынул из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенную записку, развернул и поднес к лицу собеседницы. — Эту записку нашли рядом с обезглавленным трупом. Первая же графологическая экспертиза без труда покажет, что это написано твоей рукой.
***
7 марта, 2007 г. Пригород Красноярска.
Войдя в предбанник, Лёха Маленький споткнулся — на полу лежало что–то большое и твердое. Едва не упав, он по–взрослому выругался.
— Черт! Что у них тут валяется? — ища выключатель, бормотал Алексей.
Он включил свет и замер. От страха подросток на какое–то время превратился в статую, не мог пошевелить ни руками, ни ногами.
Глаза его округлились — на полу лежал окаменелый от мороза, обезглавленный труп женщины. На одежду не было и намека, тело было совершенно голым.
Едва придя в себя, парень попятился и, не выпуская из рук охапки дров, выскочил из предбанника, заорал:
— А-а–а! Пацаны! Боря!..
На крик из дома выскочили все.
— Что случилось, Леха? — испуганно спросил Борис, сын владельцев дачи Ермаковых.
— Там, там, это… баба, — заикаясь, выдавил Леха.
— Какая баба? Что за баба?
— Мертвая!.. — выдохнул Леха и, наконец–то, швырнул дрова на землю.
— А ты ничего не путаешь? — выпятив нижнюю губу, спросил Димка Боков.
— Пойди, сам взгляни, — стуча зубами, ответил Леха.
— Пойдем, посмотрим, — предложил Дмитрий.
— А это… ты точно увидел, что она… это… уверен, что она мертвая? — с некоторым сомнением спросил Борис.
— Да у нее головы нет! — закричал Леха. — Сами смотрите.
— Ни хрена себе, погуляли, — присвистнул Димка.
— Спокойно, ребята! — Борис Ермаков решил взять ситуацию в руки. — Девчонки, зайдите в дом. Дима, включи свет во дворе, там, за входной дверью, черный выключатель. Главное, спокойно, сейчас разберемся.
Ермаков медленно направился к бане. Приоткрыв дверь, он увидел на полу голую женщину. Она действительно была без головы. Борис медленно вошел внутрь помещения. Картина, представшая перед ним, была жуткой.
На теле убитой виднелись многочисленные порезы и царапины. Не нужен был криминалист или опытный сыщик, чтобы догадаться — перед тем, как убить, женщину пытали. На полу коричнево–вишнёвым пятном расползлась заледеневшая лужа.
Борис, боком, вдоль стены, стараясь не прикоснуться к трупу, прошел в парилку, убедился, что там никого нет. Бегло осмотрев все вокруг, он вдруг заметил в углу маленькую сложенную бумажку, похожую больше на школьную шпаргалку. Сначала хотел пройти мимо, но, передумал. Поднял и развернул её.
На небольшом клочке бумаги были написаны незнакомые ему фамилия, имя и отчество женщины, чуть ниже, по видимости, её домашний адрес.
«Как она сюда попала?» — подумал Ермаков, сам не понимая, его вопрос о женщине или о записке. Машинально сунув бумажку в карман, он вышел к ожидавшим его друзьям.
— Что будем делать? Милицию вызывать? — спросил Ермаков, а про себя подумал: «Записку нужно, наверное, сначала бате показать. Вдруг она ему навредит. Ментам пока не скажу».
— А ты как хотел? Сначала 8–е Марта отпраздновать, а потом сообщить в милицию? — съязвила одна из девчонок, явно расстроенная случившимся.
— Тогда дайте сотовый, у меня батарейка села, — вздохнул Борис.
— Вот, мой возьми, — протянула трубку Вера, подружка Ермакова.
***
Через час двор был полон служивого народа — оперативники, следователь прокуратуры, судебно–медицинский эксперт, участковый. Чуть позже приехал и районный прокурор. Кто–то фотографировал, кого–то опрашивали, кто–то брал соскобы из–под ногтей мёртвой женщины.
Борис сидел в доме, обхватив голову руками, и думал о родителях: «Почему они так быстро уехали в отпуск? Может, что–то знали? Конечно, не знали. Если бы знали, что на даче в бане мертвая тетка валяется, куда бы они поехали? Что я такое несу? А как быть с запиской? Отдать её ментам? Нет! Дождусь отца. Что они мне сделают, если узнают потом о записке? Скажу, позже обнаружил».
— Кто хозяин дачи? — раздался мужской голос на пороге.
Борис вздрогнул, не сразу сообразив, что единственный представитель владельцев дачи именно он. Кто–то указал на него пальцем. Следователь подошел и спросил:
— Вы хозяин?
— Я, — кивнул Борис и, попытавшись встать, добавил — в смысле, мои родители.
— Сиди–сиди, — сказал следователь и представился, — Красов, Аркадий Дмитриевич. Что здесь произошло?
— Мы… в общем… — Борис не находил нужных слов. — С одноклассниками приехали отметить 8–ое марта.
— А родители ваши где? — следователь говорил сухо, без эмоций.
— В отпуске, — тихо ответил юноша.
— А конкретно?
— Не знаю, — пожал плечами юноша.
— Они вам не сказали, куда уезжают? — удивился следователь.
— Куда–то на Байкал собирались.
— Телефон есть?
— Есть, но у меня батарейка села, — Борис протянул трубку.
— Не нужен мне твой телефон, — усмехнулся следователь. — Номер родителей есть?
— Есть, но я уже звонил. Не доступен.
— Назови мне его.
Борис продиктовал телефон, следователь стал записывать.
— И что дальше? Приехали вы на дачу. Дальше что?
— Ну, приехали. Решили баню растопить, кинули жребий, кто дрова будет таскать. Выпало Алексею… Скрипникову. Он и обнаружил женщину.
— Кто еще заходил в баню?
— Я, — ответил Борис и вытер лоб, покрывшийся испариной.
— Зачем?
— В парилке посмотрел.
— Зачем посмотрел? — следователь мысленно задал вопрос: «А чего парень так разволновался? Почему у него пальцы дрожат?».
— Ну, как зачем? — Борис потёр веко и снова хотел встать.
— Сидите и отвечайте на вопросы, гражданин Ермаков. Правильно я называю фамилию?
— Правильно…
— Так зачем вы осматривали парилку? — следователь сел к столу, барабаня пальцами. Трёхлитровая банка, превращённая в вазу для тюльпанов, смотрелась на столе нелепо, и Красов отодвинул её подальше.
Борис сжался и дрожащим голосом ответил:
— Чтобы убедиться, нет ли там еще кого–то.
— А что, были подозрения?
«По–моему, не договаривает мальчик, — подумал Красов. — Впрочем, подростки не каждый день видят обезглавленные трупы. Хотя в парилку–то не испугался зайти…».
Борис растерялся, на глазах предательски выступили слезы. «Может, сказать о находке?» — мелькнуло в голове.
— Ладно, расслабься. Работа у нас такая. Вопросы задавать, — следователь похлопал юношу по плечу.
К Красову подошел человек в форме и что–то сказал на ухо. Выслушав коллегу, Красов утвердительно кивнул и громко спросил у второго вошедшего милиционера:
— Все вокруг осмотрели? Голову не нашли?
— Никак нет, Аркадий Дмитриевич.
— Черт! Этого еще не хватало? Кому ее голова понадобилась?
— Сокрытие…
— Скорее всего, — следователь вышел на крыльцо дома. — Вот номер телефона, дозванивайтесь до хозяев. Сын хозяина — школьник, от него пользы нет. Еще пару вопросов и в обморок свалится. Хорошенько осмотрите все вокруг.
— А что тут осмотришь, весь день снег идёт.
— Да, — согласился Красов, — весна, твою мать… Остальных опросите.
— Все — малолетки, Аркадий Дмитриевич.
— Не на допрос же тащить. Поговорите, может кто–то, что–то видел или слышал.
— Есть.
— Соседей нашли?
— Через три дома бабка старая. Никого не видела, ничего не слышала.
— Не густо, — вздохнул следователь.
Вскоре на дачу приехали Ермаковы старшие. Самые старшие — дед и бабушка.
— Здравия желаю, Василий Петрович! — поприветствовал старика следователь Красов. Он знал, что дед Ермаков — ветеран МВД.
— Какое тут на хрен здравие, — вздохнул дед. — Что стряслось?
— Ничего особенного, — мрачно пошутил Красов. — На участке вашего сына в бане обнаружен труп женщины. И причем, без головы.
— Кто его обнаружил? — спросил старик.
— Ваш внук. Точнее его друг, одноклассник. Они тут все вместе были.
— А что они тут делали? — удивился старик.
— Василий Петрович, прошу, как говорится, извинения, — улыбнулся Красов, — но позвольте мне задавать вопросы. А у внука вы потом сами поинтересуетесь, что он тут делал со своими одноклассниками и одноклассницами. Дача принадлежит вашему сыну?
— Кому же еще?
— Не знаете, где сейчас ваш сын и невестка.
— На Байкале где–то. Лешка любит туда ездить ранней весной.
— Лешка, это ваш сын? — спросил следователь.
— Да, Ермаков Алексей Васильевич.
— Он вам часто звонит?
— Когда как, бывает на день по несколько раз, а бывает — неделю молчит. Но завтра наверняка позвонит — надеюсь, не забудет мать поздравить с 8 Марта.
— Василий Петрович, у меня просьба: как только созвонитесь с сыном, пусть срочно едет в Красноярск. Вместе с женой.
— Хорошо–хорошо. Такое дело. Странно всё это. Может, бомжи выпивку не поделили? Они тут частенько по дачам шастают. А у Лёшки дом крайний, в лесу стоит, на отшибе. Бомжам тут как мёдом мазано. Небось, по пьянке передрались.
— Бомжи головы трупам не отрезают, — ухмыльнулся следователь. — Тут что–то посерьёзней.
***
5 сентября, 2006г. Москва
«Кто учил медведя «строить» берлогу? Кто рассказал кроту, что на зиму нужно делать запас зерна? Почему муравей несёт «бревно» именно в то место, в какое оно должно лечь? Где он познавал строительное искусство? Каким образом птицы познают основы навигации, почему они не сбиваются с курса, когда преодолевают огромные расстояния на юг, даже если до пункта назначения необходимо пролететь тысячи километров. Собираясь в дальний путь, пернатые не гадают: «долетим — не долетим». Они летят и добиваются успеха. «Инстинкт», — скажет кто–то, и будет миллион раз прав. А можно добавить: «Инстинкт удачи». Животные добиваются конечного результата, даже не задумываясь над тем, получится у них это или нет. Природа заложила в них уверенность вместе с решительностью.
Человек зачастую думает, что в него не заложен инстинкт удачи и… ошибается. Природа позаботилась о нас куда более предусмотрительно. Любой человек в силу своего разума и интеллекта может ставить перед собой задачу, к решению которой, в отличие от животного, способен подойти творчески.
Человек (каждый человек) приходит в этот мир, чтобы добиться успеха, природа создала его удачливым и преуспевающим? В самом деле, когда Творец принял решение о сотворении человека «по образу и подобию Своему», наверняка, Он наделил своё детище свойствами, присущими Творцу. Зачем Ему было создавать неудачника?» — так раздумывал Сергей Васильевич Заречный, сидя в ресторане за праздничным столом в день своего сорокапятилетия.
— Серега, 45 лет — начало зрелой жизни. Так что у тебя серьезная жизнь только начинается. От всей души желаю тебе быть здоровым и счастливым. С днем рождения!
Гости загудели и стали чокаться. В ресторане во вторник было немноголюдно, но и не совсем пусто. Заиграла медленная музыка, виновник торжества еще в начале вечера подметил за столиком в углу двух девушек. Сначала Заречный скромничал и не решался пригласить на танец светловолосую красавицу, но ближе к середине вечера, разгоряченный коньяком, встал и направился к их столику. Девушка действительно оказалась прехорошенькой. Одета в чёрное вечернее платье, в ушах золотые серьги с чёрными камнями. Открытые плечи, красивые тонкие руки, бледные губы (дань моде), настолько нежные и обворожительные, что Заречный даже растерялся.
— Разрешите вас пригласить?
— А что, на собственном дне рождения в одиночестве?
— Представьте, — улыбнулся Заречный. — Поэтому не откажите.
— Особый случай, — шутливо ответила девушка, — придется поддержать.
— Спасибо! — поблагодарил Заречный и повел девушку в центр зала.
— Сергей, — представился он.
— Настя, — ответила девушка. — Вы очень молодо выглядите для сорока пяти лет.
— Спасибо, а…- Заречный запнулся.
— Вы хотели спросить, сколько мне лет? — рассмеялась Настя.
— Нет, что вы, — замялся Сергей и неожиданно покраснел.
— Ладно вам, я не обижаюсь на такие вопросы. Мне 25 лет. Уже….
— Это коньяк виноват, — улыбнулся Заречный. — И, кстати, не «уже», а «только»!
— Виноват в чем? В том, что не умеете врать, или в том, что задаете девушке бестактные вопросы?
— А можно еще один бестактный вопрос?
— Я смотрю, вы без них не можете…
— Не получается.
— Тогда можно, — улыбнулась девушка.
— Вы не замужем?
— Никто не берет.
— Не могу поверить. Неужели такие красивые девушки могут быть не замужем?
— Придется поверить, — искренне расмеялась Настя.
Ее смех поразил Заречного не меньше, чем внешность. Танец шел к концу, и он решил не медлить.
— Настя, а мы могли бы стать друзьями?
— Вы верите в дружбу между мужчиной и женщиной?
— Я, наверно, неправильно выразился. Я имел в виду… Настя, позвольте пригласить вас завтра на свидание.
— Ох, и скор же вы на руку, Сергей Васильевич.
— Вы и отчество мое знаете? Может, и фамилию назовете? — удивился Заречный.
— Чего же не назвать?
— Серьезно?
— Сергей Васильевич, чей день рождения сегодня отмечают в ресторане? — расхохоталась Настя. — Да вас уже раз двадцать и по отчеству, и по фамилии назвали. И все в микрофон. Весь зал знает, что вы родились в Крыму, потом служили в Красноярске, работали в органах, а сейчас занимаетесь бизнесом.
— Точно, — Сергей стукнул себя по лбу, — что–то я совсем…
— Опять коньяк? — рассмеялась девушка.
— Угу…
— Завтра придете на свидание и тоже скажите, что коньяк виноват?
— В смысле?
— В смысле, разонравлюсь.
— Что вы, Настя. Вы–то мне не разонравитесь. Я давно такую искал.
— Между прочим, я родом из Красноярска, — заметила Настя.
— Не может быть! Значит, мы с вами земляки? Это судьба.
— Уважаемый, к сибирякам–то сильно не примазывайтесь, вы родом из Крыма.
— Какой Крым, Настенька, я там успел родиться, а всю сознательную жизнь прожил в Красноярске и в Москве. А вы давно здесь?
— Четыре года.
— Чем занимаетесь? Если не секрет, конечно.
— Фотохудожник. Работаю за компьютером. Знаете такую программу «Фотошоп»?
— Слышал, но не силён, для меня компьютер — лишь печатная машинка.
— Ничего удивительного, у нас так на компьютер смотрит полстраны, вы не одиноки.
Музыка кончилась. Заречный проводил Настю к столу и сел на свободный стул.
— Вас гости потеряли, — заметила Настя.
— Ничего, там уже и без меня процесс пошёл.
— Галина, познакомься, это Сергей Васильевич, — представила Настя Заречного подруге, — После первого танца, вернее, во время танца назначил мне свидание.
— Даже так? — удивилась подруга и представилась: — Галя.
— Очень приятно, — ответил Сергей.
— Мне тоже, — сказала Галина и, извинившись, встала из–за стола.
— Вы уже уходите? — удивился Сергей.
— Увы, но мне пора! — ответила девушка.
— Она у нас девушка замужняя, — пояснила Настя, — ей нельзя засиживаться.
— Пойдем к нам! — предложил Сергей.
— Куда это? — рассмеялась Настя.
— За наш стол.
— Неудобно.
— Что здесь неудобного?
— Не настаивайте. Я не хочу.
— Хорошо–хорошо. Но можно и на «ты»?
— Пожалуйста.
— Тогда меня тоже, пожалуйста, называй на «ты». У тебя как сегодня со временем?
— Сережа, успокойся! Сегодня у тебя праздник, гости, не торопись. Не беги впереди паровоза.
Заречный рассмеялся, это было любимое выражение его давнего приятеля Василия Ермакова.
— Хорошо, — согласился Сергей, — тогда оставь мне номер телефона.
— Вообще–то, я не даю свой номер незнакомым мужчинам.
— Но мы уже познакомились.
— По совести сказать, вы мне понравились, Сергей Васильевич!
— Опять на «вы»?
— Привычка. Не могу малознакомому человеку говорить «ты».
— Это нужно исправлять!
— Привычку трудно исправить — второй характер.
— Я не о привычке.
— А о чем? — удивилась Настя.
— Мне нужно срочно превратиться из малознакомого в многознакомого.
— Серёжа, давай сегодня расстанемся, а завтра, если не передумаешь, созвонимся и встретимся. Договорились? — сощурилась Настя.
— Погоди, — Сергей набрал номер, который ему продиктовала Настя, и нажал кнопку вызова. — Проверь, мой номер определился?
— Да.
— Сохрани его, я завтра часиков в двенадцать позвоню.
— Хорошо, звони. Всего доброго. Еще раз с днем рождения. До завтра.
Настя ушла, виновник торжества вернулся на своё место, приготовившись мужественно выслушать общеизвестные в таких случаях тривиальные шуточки.
***
Сергей Васильевич Заречный родился в Крыму, в городке Судак. Когда ему исполнилось десять лет, родители (по инициативе отца) переехали в Красноярск. Когда Заречный повзрослел и рассказывал знакомым, что родился в Крыму, а потом переехал в Сибирь, собеседники всегда очень удивлялись. Но в десять лет человек зависит от решения родителей, в этом возрасте любой может превратиться из южанина в сибиряка. Отец вскоре после переезда умер, и Мария Сергеевна Заречная воспитывала сына одна. Сережа был единственным учеником в классе, а, может, и во всей школе, кто грезил стать учителем русского языка и литературы. Окончив школу, Заречный поступил в университет и через пять лет преподавал в своей же школе любимый предмет.
Однажды на каком–то семинаре Сергей познакомился с Галиной Алексеевной Ермаковой, учительницей из «тюремной школы». На деле это была самая обыкновенная средняя школа, даже аттестат, выдаваемый в ней, ничем не отличался от аттестата, полученного Заречным в своей школе. Необычность учебного заведения, в котором преподавала Галина Алексеевна, заключалась в том, что она находилась на территории исправительно–трудовой колонии усиленного режима, и учились в этой школе заключенные, не успевшие получить среднее образование на свободе. В те времена советское правительство заботилось об обязательном всеобщем среднем образовании, и заключенные были обязаны не только трудиться, но и быть образованными.
Работа Галины Алексеевны понравилась Заречному, и он едва не согласился перейти учителем в школу для осужденных, тем более, что заработная плата там была на порядок выше. Но тут вмешался муж Галины Алексеевны, с которым Сергей к тому времени не только познакомился, но и подружился, несмотря на существенную разницу в возрасте. Случилось это в 1986 году, в ту пору Заречному ещё не исполнилось и двадцати пяти лет, а Василию Петровичу Ермакову уже было за сорок.
— Серега, бросай ты на хрен учительство, — наставлял Василий Петрович. — Не мужское это дело. Иди к нам в колонию. Там тоже педагоги нужны. Хоть зэка и бесполезно исправлять (горбатого могила исправит), но гораздо правильнее, когда начальником отряда назначают человека с педагогическим образованием. Посмотришь иногда и диву даешься, кого у нас только на службу не берут — и механизаторов, и строителей, и рыбаков. Какой из него воспитатель? А ему бац — будешь начальником отряда!
— А вы, Василий Петрович, какую должность занимаете?
— Начальник спецчасти. Десять лет уже. Но по молодости тоже и начальником отряда послужил, и на производстве поработал.
— Вы тоже воспитываете заключенных?
— Воспитываю понемногу, но, в основном, работаю с бумагами. У меня в ведении личные дела заключенных. Работа не творческая, но меня устраивает. Люблю покопаться в бумагах, почитать приговоры, характеристики. Иногда такой вот начальник отряда «механизатор-строитель-моряк–рыбак» принесет характеристику на осужденного, хоть стой, хоть падай. Впечатление, что в известном слове из трех букв три ошибки сделает…
Словом, по совету Ермакова, в конце 1986 года Заречный надел военную форму и был принят на службу в ИТК № 27 начальником отряда. Работа поначалу казалась интересной и необычной, но хватило Сергея только на год. В советские времена пенитенциарная система находилась в ведении МВД, и Заречный с помощью хорошего знакомого перевелся в ГУВД края, в службу по делам несовершеннолетних. Прослужив в Красноярске несколько лет, Заречный уехал в Москву, где до сорока лет проработал в паспортно–визовой службе. С Ермаковыми они так и остались хорошими друзьями. Алексей (сын Василия Петровича) с женой и сыном, не раз гостили у него в Москве, да и Ермаков старший не раз бывал у него проездом в Крым.
Уволившись из органов, Сергей Васильевич, используя связи и знакомства, организовал в столице бизнес — достаточно серьезный автосервис. Денег хватало, на жизнь Сергей Васильевич не жаловался. Единственная и, пожалуй, главная проблема состояла в том, что у него никак не складывалась семейная жизнь. Два раза был женат и оба раза брак заканчивался разводом.
Первая жена (с ней он прожил меньше двух лет) превратила его жизнь в постоянные допросы, настолько была ревнива. Она установила по всей квартире (даже в ванной и туалете!) параллельные телефоны и каждый звонок контролировала. Если Заречному звонила женщина (не важно, что с работы), семья на двое–трое суток погружалась в разборки, в квартире пахло волокардином и настойкой валерианы. Жене было наплевать, что коллега по работе сказала ее мужу, чтобы тот явился завтра к 10–00 в ГУВД на совещание. Жена эту информацию видела по–своему. Это был, конечно, условный знак тайного свидания, это была измена, это было предательство. Когда Заречный понял, что женщина, с которой он мучается почти два года, не изменится, что ему придется жить в этом кошмаре до конца дней, он объявил супруге, что уходит. Жена тут же заявила:
— А говорил, что у тебя никого нет!
— Я и сейчас могу повторить, — спокойно ответил Заречный, — у меня никого нет.
— К кому же ты уходишь? — удивилась жена.
— Я ухожу не к кому, а от кого. Я ухожу от тебя.
— Ты хочешь сказать, что будешь жить один? Без женщины? — не унималась супруга.
— Пока да. А там посмотрим, — ответил Заречный.
— Вот твоя благодарность, — жена заломила руки. — Сволочь, я потратила на тебя целых два года. И ты так со мной поступаешь. Мерзавец, негодяй. Будь ты проклят!
Заречный не стал препираться, доказывать, что тоже убил два года, он просто собрал чемодан и ушел навсегда.
Холостяковал Сергей три года, но это не могло продолжаться бесконечно. Второй его женой стала коренная москвичка — Светлана Набокова. Очень красивая женщина, детский врач. Она никогда не рассказывала мужу подробности о том, что у нее случилось в молодости, а Заречный не пытался дознаться. Но Светлана не могла родить ребенка. Сергей даже предлагал усыновить мальчика или девочку, но жена много лет пыталась исправить положение и надеялась, что все–таки забеременеет. А когда выяснилось, что это невозможно, она ушла от Сергея.
— Ты еще молод, тебе сорок лет. У тебя все впереди. Найдешь молодую девку, она нарожает тебе детей. А я так не могу. Прости!
— Зря ты, Света, — пытался переубедить жену Заречный. — Я ведь люблю тебя и без детей. Давай не будем разрушать семью.
— Сережа, как ты не можешь понять, это не семья. Не бывает семьи без детей. Семья — это муж, жена и, как минимум, один ребенок. А мы с тобой — просто любовники.
— Но мы в официальном браке.
— И что? Разве это что–то меняет? Какая разница, с кем ты спишь в постели — с Заречной, Набоковой, Ивановой, Петровой.
Сергей ухмыльнулся, вспомнив, что у его первой жены девичья фамилия была как раз Петрова.
— Я не согласен! В конце концов, я предлагал и предлагаю усыновить ребенка.
— Я не могу, Сережа. Не смогу воспитывать чужого ребенка.
— И это мне говорит детский врач? — удивился Сергей
— Именно из–за этого и не смогу.
— Но почему? — недоумевал муж.
— Не могу объяснить. Сама не знаю. Лечить могу, воспитывать чужого ребенка не могу и не хочу.
Пять лет Заречный прожил один, превратившись в завидного жениха, — квартира в престижном районе, приличный автомобиль–внедорожник, деньги на счету не переводились. Отдыхал Сергей Васильевич за границей: зимой в Альпах, на горнолыжных курортах Австрии или Швейцарии, летом — не мудрствовал, летал в Турцию, брал «пять звезд», где «все включено», и забывал на две недели обо всем на свете.
За пять лет холостяцкой жизни несколько раз он вплотную приближался к браку, но каждый раз что–то останавливало, что–то мешало. А может, и сам осторожничал, не желая в третий раз ошибиться.
Засыпая вечером после празднования сорокопятилетия, он думал: «По–моему, это она! Это ее я искал все эти годы! Настя, какая она красивая. Странно, почему до сих пор не замужем? Наверное, меня ждала»… Сергей улыбнулся и уснул.
***
1979–1983
г. г. Красноярск.Даньшин простоял у роддома около двух часов, прежде чем вышедшая медсестра объявила ему:
— Девочка у вас. Три двести.
— Как девочка? — удивился Даньшин.
— Что, тоже мальчика ждал? — спросила пожилая женщина. — У нас тут один даже скандал закатил, что не мальчик. Дураки вы, мужики. Радуйся, что девочка. Как на Руси всегда говорили? Сначала няньку роди, а затем ляльку.
Евгений сам не мог объяснить, почему он был уверен, что у него непременно родится мальчик. Он даже имя ему придумал — Ванька. Отец — Евгений Иванович, а сын — Иван Евгеньевич. Красиво!
«Блин! А тут девка родилась. Как же ее назвать? Может, в честь матери? Только вот имя Полина мне никогда не нравилось. А если назвать в честь бабушки? Это мысль — Екатерина Евгеньевна Даньшина? Точно, назовем Катей. Думаю, Наташка согласится».
Через полчаса, снова увидев пожилую медсестру, Евгений подошел к ней и спросил: — Извините, а это нормальный вес, три двести?
Медсестра улыбнулась и ответила:
— Конечно, нормальный. Да вы не волнуйтесь. Все будет хорошо. Роды прошли прекрасно, мамочка чувствует себя хорошо.
В тот день ему так и не удалось увидеть (хотя бы через окно) свою Наташу, и ближе к вечеру Евгений отправился домой.
«Вот я и отец, — размышлял Даньшин. — Мне 21 год, а я уже папа. Чудно».
Евгений год назад вернулся из армии. Наташка, его бывшая одноклассница (впрочем, бывают ли бывшие одноклассники?) ждала его два года. В отпуск Женя приезжал один раз, и то из–за того, что неожиданно умер его отец. Мама, Полина Даньшина, умерла от инсульта, когда Евгению едва исполнилось тринадцать лет. Через год после смерти мамы у Женьки появилась мачеха.
Отец официально в брак не вступал, и когда он умер, его сожительница попросила Женю не «выгонять» ее из квартиры. Наталья тоже вступилась за женщину, и после свадьбы Евгений перебрался жить к теще. Наталья жила с мамой в трехкомнатной квартире. Приход зятя их не стеснил, теща даже полюбила его. Спокойный, работящий, а главное — не злоупотребляет алкоголем.
Теща с гордостью рассказывала соседкам–подружкам, что у нее всегда наточены ножи, как будто все счастье в острых ножах. Тестя своего (тогда еще будущего) Женя видел несколько раз, когда они с Натальей учились в школе. Ее отец был заядлым охотником и однажды, уехав с друзьями на охоту, не вернулся. Пропал без вести. Товарищи по охоте рассказывали, что он за кем–то погнался, а уже вечерело, потом пошел снег, на лес опустилась ночь. Так и не нашли на другой день охотника, сколько не пытались.
Тайга коварна. Она не любит бесшабашных и неосторожных. Ни летом, ни зимой лучше не бродить по тайге в одиночку. Не знаешь, откуда беда прилетит. Бытует мнение, что медведь летом на человека не нападает, дескать, сытый, малины нажрётся и не до соперничества ему с человеком. А тут соседка поехала вместе с мужем по грибы, и медведь ее изувечил, если бы не муж, погибла б женщина. Вот и разберись, откуда, когда и от кого в тайге ждать подвоха.
Через несколько месяцев после рождения Кати, Даньшин, провожая 1979 год сидел за праздничным столом и думал: «Какой же я был идиот, когда расстроился, узнав, что Наташка родила девочку. Сейчас и представить не могу, как жить без Катьки. Раньше всегда удивлялся, как это взрослые иногда безгранично любят своих детей, готовы пылинки с них сдувать. А сейчас и сам такой. Малейший звук ночью, вскакиваю, бегу к кроватке, смотрю на маленькую девочку. Жаль, что старики не дожили до внучки. Спасибо, хоть одна бабушка — Наташкина мать — осталась. А дедов нет. Хотя я тоже без дедов вырос, но у меня другое дело — оба погибли на войне. А наши отцы с Наташкой в мирное время так рано ушли из жизни».
— Женя, что задумался? — прозвучал Наташин голос. — Чего сидишь?
— А что нужно? — очнулся Даньшин.
— Нет, вы посмотрите на него, — улыбнулась теща. — Зятек, все уже подняли бокалы. И ты поднимай, а то опоздаешь. Провожаем старый год!
Даньшин поднял бокал с шампанским.
— За старый, уходящий 1979 год!
Через несколько минут наступили восьмидесятые годы…
***
Когда вспоминаем народную поговорку «от сумы, да от тюрьмы не зарекайся», конечно, имеем в виду не себя. Что вы! Это может случиться с кем угодно, только не с нами. Кажется, наше благополучие незыблемо и ничто ему не угрожает. С какой стати я вдруг попаду в тюрьму? Поговорка есть? Есть, но она для других говорится.
В тюрьму Даньшин попал в 1983 году за умышленное убийство (так было написано в приговоре), хотя виновным себя никогда не признавал. В тот злополучный вечер они с товарищами справляли в кафе день рождения одного из друзей. Женька и заскочил на полчаса, торопился, (дочка заболела), да так и не попал домой.
Сейчас, конечно, сложно восстановить подлинную картину происшедшего. По версии следователя и прокурора, поддерживавшего обвинение в суде, Даньшин вообще оказался бессердечным монстром и чуть ли не маньяком–убийцей. На самом деле никто не мог вспомнить, с чего все началось, кто затеял драку, кто кого оскорбил первым. Даньшина кто–то сильно ударил в челюсть, от удара он упал, а когда поднялся с пола, увидел рядом с собой парня лет двадцати пяти с широко раскрытыми глазами и зевающим ртом. Он медленно клонился на Евгения, прямо в центре груди у парня торчал нож, загнанный в тело по рукоятку. Раненый ловил ртом воздух, и, казалось, что–то пытался крикнуть. Даньшин не мог потом объяснить ни себе, ни следователю, зачем он это сделал, но вдруг схватился за ручку ножа и резко выдернул окровавленное лезвие из груди парня, после чего последний рухнул на пол.
Судили одного Даньшина. Остальные были привлечены по делу в качестве свидетелей. Одна женщина уверенно показала в суде, что именно подсудимый («Что я слепая, что ли?») вонзил нож в грудь потерпевшему, а потом его выдернул. В результате Евгений получил десять лет лишения свободы в колонии усиленного режима. Жена на свидании рассказывала: в городе ходят слухи, якобы друг Даньшина признавался приятелям, что это он саданул ножом обидчика и даже одно время собирался написать явку с повинной. Но слухи так и остались слухами, а осужденный остался осужденным.
Заключенный весь срок живет надеждой. От самой мелкой «надеждочки» до самой главной — свободы. В начале, когда еще не обвиняемого, а только подозреваемого задерживают и помещают в изолятор временного содержания (раньше это учреждение называлось КПЗ — камера предварительного заключения), он надеется, что вот–вот разберутся и отпустят, может, не подчистую, но, допустим, под подписку о невыезде.
Затем, когда его закрывают в следственный изолятор, в простонародье — в тюрьму, заключенный питает надежду, что разберутся в суде, и либо вообще «выгонят» из зала суда, либо если и осудят, то, возможно, условно, или, на крайний случай, на непродолжительный срок. Получив срок, осужденный надеется на силу и эффективность кассационной жалобы, верит, что срок обязательно сократят, поскольку приговор оказался чересчур жестоким и вообще неправедным.
Справедливости ради, надо отметить, что, действительно, иногда срок сокращают, но это случается гораздо реже, чем кто–то из нас выигрывает автомобиль по лотерейному билету. После вступления приговора в законную силу зэк продолжает гадать и жить теперь совершенно другими надеждами. В какую колонию отправят отбывать наказание? Режим, разумеется, соблюдается строжайшим образом, то есть, если тебя осудили отбывать наказание в колонии усиленного режима, ты никогда не попадешь ни на общий, ни на строгий, ни на особый режим.
Прибыв в колонию, заключенный попадает в этапную комнату, где ещё две–три недели пребывает в тех же гаданиях и надеждах. Теперь мысли о другом. В какой отряд направят? Кем ему предстоит долгие годы работать? Далее зэк будет ждать бандерольку с табаком и теплыми носками, затем первое свидание, первую передачу или первую посылку. Потом надеется на условно–досрочное освобождение или на перевод в колонию–поселение, где зэк ходит не в тюремной робе, а в «вольной» одежде, может жить с семьей в отдельном доме и даже иметь при себе деньги. Иными словами, колония–поселение — это еще не свобода, но уже не зона, где заключенный лишен не только свободы, но и самого элементарного, даже того, что отличает человека от животного.
Даньшин часто вспоминал, как «воевал» с Катькой. Первые месяцы девочка была очень беспокойным ребенком и, чтобы дать Наталье хоть немного поспать, он отправлял ее ночью в другую комнату, а сам оставался с дочерью. Молоко у жены почему–то пропало в первый же месяц, и они кормили Катьку из бутылочки. Евгений в отличие от многих молодых отцов умел делать все: и пеленал, и варил кашу, и кормил, и стирал, и даже умело убаюкивал. Молодой отец где–то раздобыл специальные весы, такие стоят в детских больницах, и следил за ростом и весом регулярно. Медсестра, посещавшая их, как–то сказала Наталье:
— У вас, милочка, замечательный муж. Я впервые вижу такого заботливого и ответственного папашу. Обычно папы боятся прикоснуться к ребенку, а все заботы о новорожденном сваливают на мам.
Наташа гордилась Евгением и с каждым годом супружества любовь крепчала и становилась тем, что принято называть «пара — не разлей вода». Ничто не предвещало беды. Летом 1983 года Даньшины планировали купить подержанный автомобиль. Сосед–старик из–за возраста побаивался садиться за руль, вот и решил продать. Автомобиль был ухоженный, да и не лихачил на нем хозяин. Необходимую сумму почти собрали, и теща обещала подкинуть деньжат любимому зятю.
А в конце мая пришла беда. Деньги были потрачены на адвоката, передачи, поездки и прочее. Об автомобиле пришлось забыть. Наталья была уверена, что ее муж никого не убивал. Ей бы он, конечно, сказал правду. Но раз так вышло в жизни, Наташа дала себе слово, дождаться мужа. Сначала ей казалось, что их разлучили навсегда, потому что десятилетний срок выглядел нереальным. Женька на первом свидании уже в колонии сказал:
— Ната, если тебе будет тяжело и почувствуешь, что больше не можешь ждать, брось меня.
Наталья хотела влепить мужу пощечину, но пожалела, поняла, что сказанул он это скорее не для нее, а для себя, чтобы еще раз услышать от нее слова любви и преданности.
— Дурак ты, Женька, — просто сказала она. — Дурачок, каких свет не видел.
Даньшин, конечно, ждал этого и на «комплимент» не обиделся. Обнял жену и прошептал: «Любимая, родная моя девочка, спасибо тебе!»
Главное не в том, что с тобой случилось в жизни, главное — кто окажется рядом в трудную минуту. Любое несчастье, любое горе, любую беду можно пережить, если рядом с тобой остаются преданные и любящие тебя люди. Самое страшное — остаться с бедой наедине, когда не у кого попросить не то что помощи, а даже совета. Но такой расклад зачастую является результатом поведения самого человека в то время, когда у него все складывается хорошо, и благополучие брызжет изо всех щелей. Нет никаких проблем, удача путается под ногами, как голодная кошка, успех поджидает на каждом углу, фортуна в прислугах ходит следом с подносом в руках и предлагает кучу развлечений. А тут эти занудливые родственники с какими–то мелкими просьбами, надоедливые друзья с глупыми предложениями и советами, беспардонные соседи, прущиеся в гости без приглашения с бутылкой дешёвого вина. Как же все надоели….
И вдруг в один миг все родственники, друзья, соседи стали нужны и необходимы. Что–то в мире перевернулось. Но где же все? Они же все время крутились рядом, все время добивались моего расположения, моего внимания. Почему же теперь, когда случилась беда, их нет рядом? И невдомек горемыке, потому и нет, что надоело крутиться рядом и добиваться внимания. Они не сейчас ушли, они ушли от тебя уже давно, глупый ты человек. Они ушли, когда тебе было несказанно хорошо, так хорошо, что ты даже не заметил их исчезновения. Вот уж поистине, «что имеем, не храним, потерявши — плачем»!
И заблуждается тот, кто думает, что это единичные случаи. Нет, это случается сплошь и рядом. Стоит только присмотреться к себе и окружающим тебя людям. Евгению Даньшину не пришлось этого испытать, поскольку он любил и родственников, и друзей, независимо ни от своего, ни от их благополучия и благосостояния. Попав в беду, он убедился, что и они любят его, во всяком случае, многие. Угол падения, оказался равен углу отражения. Женя часто вспоминал, как он однажды в детстве ходил с матерью в церковь и услышал от священника слова: «Невозможно, чтобы все любили нас с вами. Но нам любить всех очень даже можно и должно! Аминь». Эти слова священника остались в сердце мальчика навсегда.
Попав в тюрьму, Даньшин жалел, что редко посещал церковь. В детстве могли исключить из пионеров, в юности — из комсомола. После армии все было недосуг. И так всегда мы стремимся не опоздать куда угодно, стараемся вовремя попасть на день рождения, на вечеринку к друзьям, на концерт поп–дивы, на матч «Торпедо» — «Крылья советов», а в церковь зайти на полчаса времени не хватает.
«Ох, как прав Владимир Высоцкий, — думал Даньшин, — когда пел, что в гости к Богу не бывает опозданий. У каждого настанет такой миг когда–то, что потом говорить? Как оправдываться? Да и поздно уже будет оправдываться»…
Тем более странным казалось Наталье, что ее мама настаивает на том, чтобы она бросила мужа:
— Наташка, раз уж так сложилось, брось ты его. Десять лет, мыслимо ли? Да ты за десять лет в старуху превратишься, а он потом выйдет, ему молоденьких подавай. Сама подумай, он освободится, когда вам по тридцать пять стукнет.
— Мама, как тебе не стыдно? — не соглашалась Наташа. — Ты же всегда говорила, что любишь Женю, ты гордилась им.
— Говорила. И любила. И гордилась. Что с того? Раз такая судьба. И на себе крест ставить? Кто ему виноват, что десять лет получил? Зачем убил человека?
— Он не убивал, мама!
— Не убивал. Веришь в эти сказки? Кто ж посадит невиновного? Тем более за убийство. Небось, не дураки в милиции сидят.
— Мама, успокойся. А то прям Женька первый, кого невиновным посадили. Мало их реабилитировали?
— Кого ты имеешь в виду?
— Всех, кого реабилитировали. Твоего отца хоть возьми, деда моего.
— Чего ты равняешь? То политические были, они никого не убивали.
— Да не убивал Женька, понимаешь ты? Он бы мне сказал, он не такой.
— Эх, дуреха. Все они не такие. Отсидит десятку, а потом придет и будет тебя с топором вокруг дома гонять. Уж я насмотрелась на этих уголовничков.
— Где ты на них успела насмотреться, мама? — с иронией спрашивала дочь.
— Да хоть вон, у Сидоренчихи сын вернулся. Сходи, поспрашивай. Она расскажет. Пять лет отсидел, как с ума сошел, — пьет, курит, мать гоняет.
— Да знаю я их. И сынка их знаю. У него еще в школе кличка была Сема–баклан. Он и до тюрьмы пил и мать гонял. Причем тут мой Даньшин?
— Притом. Выйдет, вся жизнь кувырком пойдет. Зэки — они такие. О себе не думаешь, хоть о Катьке подумай. Зачем ей отец уголовник?
— Ты это серьезно? — возмутилась Наталья. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Какой бы ни был, а родной отец. И он ее любит. Кто родного отца заменит? Чужой дядя?
— Лучше чужой дядя, но порядочный человек, чем родной отец, да уголовник. Ты вона прешь и прешь своему Женечке, а дома шаром покати. Ты когда дочке последний раз мороженое покупала? Знаешь, что мне Катька вчера отмочила?
— Что?
— Говорит: «Бабушка, я, когда вырасту, тоже в тюрьме хочу сидеть». Я чуть со стула не упала. Спрашиваю: «Почему так, внученька?» А она: «Мама мне тогда вкусненькое будет разрешать кушать». Дожились, ребенок отцу–тюремщику стал завидовать, а все из–за того, что ты постоянно твердишь: это папе, ему в тюрьме плохо, ему нужно колбаски, сырку. А дочка облизывается.
Наталья не выдержав, ушла к себе в комнату и разрыдалась.
Таких советов (расстаться с мужем) она могла ожидать от кого угодно, только не от матери. И чего мать на него взъелась? Ведь раньше, казалось, она его любила, или, может, смирилась, что дочь вышла замуж, а зять — неизбежность. А может, что–то предчувствует. Ладно, пусть говорит. Вот выйдет Женька, ей потом будет стыдно. Он докажет всем, что он хороший.
Анна Аркан
Уважаемая
Все права
Отправить комментарий